JOURNALCHIK.RU
2021.08.27 18:09

Ростислав Ищенко: Новый мир и политическая диалектика

Ростислав Ищенко

Большевики были прекрасными революционерами (лучше всех умели захватывать и удерживать власть), но никудышными марксистами

Собственно они потому иустановили партийную монополию, уничтожив все остальные (марксистские инемарксистские) социалистические икоммунистические партии, что проигрывали им всвободной дискуссии, втом числе ив части теорииМаркса.

Впрочем исам Маркс был небезгрешен. Его положение одиктатуре пролетариата, конечно, предусматривало несколько отличную отсозданной большевиками государственность. Но весь фокус втом, что наделе, большевики ине могли построить другое государство диктатуры пролетариата – только такое, каку них получилось.

Вспомним два диалектических закона: единства иборьбы противоположностей иотрицания отрицания. Исходя изпервого, пролетариат ибуржуазия, какдва нанайских мальчика – существуют лишь какпротивоположности друг друга, находясь впостоянной борьбе. Но что происходит спролетариатом, если буржуазия уничтожена? Он исчезает, ибо пролетариат существует только какантипод буржуазии. Во что он превращается? В рабочий класс? В колхозное крестьянство? В трудовую интеллигенцию? Неважно.

Важно, что пролетариата больше нет изначит некому осуществлять диктатуру пролетариата. Но поМарксу иего последователям, диктатура пролетариата – обязательный этап перехода ккоммунизму. Про советский «развитой социализм» Маркс иЛенинничего неписали. Не предусматривал марксизм такой ступени, она понадобиласьБрежневу, чтобы объяснить почему в1980 году ненаступит обещанныйХрущёвымкоммунизм. А вот диктатура пролетариата – одно изцентральных мест вмарксистском учении.

По факту же выходит, что материалистическая диалектика (без которой марксизм также невозможен) предсказывает исчезновение пролетариата, едва только будет уничтожена буржуазия. Нет противоположности – нет борьбы, и энтропия моментально проглатывает оставшуюся противоположность. Процесс описывается диалектическим законом отрицания отрицания. На первом этапе, в результате революции, происходит отрицание буржуазии. На втором этапе, в результате исчезновения буржуазии, происходит отрицание пролетариата. А что дальше?

А дальше, наследующем витке спирали, мы должны получить прежние формы вновом качестве. То есть, кто-то должен занять место буржуазии, акто-то пролетариата. И это действительно происходит, причём всоветском обществе, сучётом преждевременности коммунистического переворота встране незавершившей буржуазные преобразования, снерешёнными задачами буржуазной революции, новое качество получается карикатурным.

Место буржуазии заступает советская ипартийная бюрократия, вруках укоторой оказывается вся власть иконтроль надвсей собственностью встране. Все остальные «классы» и «прослойки» низводятся дороли наиболее обездоленного пролетариата. Потребление строго нормируется.

Даже вте эпохи, когда встране отменяются талоны, нормирование осуществляется засчёт системы тотального дефицита испец распределителей. Уродливый парадокс возникшей системы заключается втом, что «диктатуру пролетариата» осуществляет партийно-советская бюрократия, занявшая всистеме место буржуазии. В результате советский социализм оказывается посвоим основным показателям ближе нек коммунизму, ак феодализму. Не допрыгнув доследующей формации, общество проваливается впредыдущую.

Кстати, какпоказывает опыт реформПетра I, атакже существование целого ряда современных государств Востока, феодализм вполне поддаётся модернизации. В этом плане советская индустриализация (продолжавшая имперскую) неявляется чем-то экстраординарным.

Монархии залива, при допотопных общественных отношениях и господстве абсолютной монархии, прекрасно обеспечивают технологический прорыв даже в цифровую эпоху. Другое дело, что феодальная модернизация всегда догоняющая и всегда весьма ресурсозатратная. Но в эту схему советская модернизация как раз вписывается идеально.

Итак, каквидим, политический процесс подчинён строгим, безжалостно действующим законам. Его нельзя ускорить илизатормозить безпоследствий. Результатом насилия надполитическим процессом всегда (даже приформальном достижении заявленных показателей) бывает выпадение вдругую (низшую) формацию идикая нестабильность политической системы, стремящейся вернуться вимманентное ей состояние.

Понятно, что если мы говорим онеких универсальных законах, то они действуют ив наше время, распространяясь наактуальную политику.

Действительно, практически весь ХХ век мы наблюдали борьбу двух систем, каждая изкоторых претендовала наглобальность. Одна концентрировалась вокруг СССР, другая вокруг США. До тех пор пока это глобальное единство противоположностей боролось, мировая система была предельно стабильной. В состоянии перманентного кризиса находились только неимеющие серьёзного значения периферийные зоны, вто время, какстраны центра системы казались незыблемыми, каксамим себе, так иокружающим.

И тут вдруг СССР распался. Несмотря нато, что неизбежность распада была заложена всистему, неспособную развиваться точно поМарксу (который неоставил после себя чёткого «научного» плана построения коммунизма) ине имевшую другой рабочей инструкции (при помощи политтехнологических манёвров власть можно удерживать относительно долго, нотолько засчёт опережающего расходования ресурса, что обрекает систему наресурсный голод иконечную гибель) распада СССР никто неожидал.

Поэтому денное событие нерассматривалось ине изучалось спозиций научной политической теории. Протрясённый иобрадованный Запад начал предлагать спекулятивные объяснения, вроде «конца истории» илиокончательной победы либерализма ит. д.

Однако законы диалектики сработали практически моментально. США чисто интуитивно попытались найти себе спарринг-партнёра дляпродолжения работы врежиме единства иборьбы противоположностей, нослабые, натот момент, Россия иКитай благоразумно уклонились отэтой «почётной» миссии. Введение же всхему эрзац-противоположности вроде «мирового терроризма» могло обмануть отдельных людей, нобыло нев состоянии ввести взаблуждение объективные законы политики.

Результат известен: оставшись безпротивоположности, после успешного отрицания советской системы, Запад столкнулся сотрицанием себя самого, причём отрицание традиционных западных ценностей, их замена лево-либеральной теорией «толерантного глобализма» пришло изнутри Запада.

Фактически либеральные леваки, опиравшиеся на теории Маркса (о ликвидации государственности после перехода к новой общественной формации) и Фукуямы (о конце истории), к тому же страдая западоцентризмом, имея перед глазами несомненное разложение западного капитализма и созданную США систему глобального доминирования, пришли к выводу, все условия Маркса соблюдены. Классический капитализм XIX-ХХ веков погиб везде, включая свою цитадель – США, глобальная система выстроена, осталось добить национальные государства и человечество наконец достигнет всеобщего счастья.

Поднимавшиеся в это время российскую и китайскую системы, растущие экономики стран БРИКС, западные либеральные леваки рассматривали как последнюю агонию контрреволюции. Российские консервативные коммунисты любят возмущаться тем, что современных американских и европейских идеологов называют левыми. Там же нет «комиссаров в пыльных шлемах» справедливо указывают они.

Правильно, там нет никаких комиссаров, сплошные ЛГБТ (и сколько они ещё букв придумают, описывая нарастающее количество гендеров) даБЛМ. Но ведь Маркс тоже непредполагал, что впорядке построения коммунизма куважаемому профессору вквартиру будет врываться толпа: «я -Швондер, онаВяземская, товарищПеструхинитоварищЖаровкин», стем, чтобы его «уплотнить». Наоборот, Маркс полагал, что уважаемые профессора изсвоих пятикомнатных квартир будут учить благодарно внимающих им германских рабочих, аза ними ивесь мир, какправильно строить новое общество.

Внешний вид неважен, важна суть, асуть – попытка припомощи революционного насилия, вопреки диалектическим законам политики, ускорить переход общества кединой глобальной системе небюрократического (корпоративного) управления, вовсех случаях одна ита же.

У большевиков вообще был самый клинический случай, поскольку они изначально предполагали монополизировать глобальную власть водной партии-корпорации, что, сточки зрения законов диалектики невозможно, ибо нет оппонента – нет борьбы, нет движения. Значит, либо энтропия съедает систему, либо система искусственно находит источник противоречия внутри себя (врагов народа) иначинает успешно заниматься самопожиранием, подкрики онарастании классовой борьбы помере приближения ккоммунизму.

Результат один – гибель системы, что мы иувидели напримере каксоветской, так изападной систем вглобальном масштабе.

Ошибка Запада заключалась втом, что строившийся им глобальный мир был однополярным имоноидеологичным. Система жёстко зажималась впрокрустово ложе идеологической безальтернативности. Поэтому поиск внутренних противоречий (чтобы сохранить борьбу, обеспечивающую движение) начался вней раньше, чем она стала глобальной ив конечном итоге эти противоречия разорвали её изнутри.

Сейчас намировом политическом столе лежат два альтернативных предложения: российское икитайское. Они внешне похожи, хоть наделе построены надиаметрально противоположных принципах.

Похожи они потому, что вобоих случаях был произведён синтез двух распавшихся систем. Воссоздание любой изних непредставлялось возможным, адля создания чего-то принципиально нового небыло строительного материала: создатели располагали только обломками двух распавшихся систем, которые можно было складывать впроизвольном порядке.

В результате иРоссия, иКитай пришли ксистеме, предполагающей сильное государство, контролирующее большую часть (60-80%) экономики иотносительно свободное общество, неограниченное всвоём идейном многообразии дотех пор, пока непытается нанести ущерб государству. Как только какая-то общественная группа начинает представлять угрозу действующей государственности, она подавляется. Но неуничтожается. В перспективе, если опасность, которую она представляет минует, данная группа может вновь получить свободу действий.

Для тех, кто мечтает оновой идеологии иноет, что «у нас её нет ипотому всё плохо» («крокодил неловится, нерастёт кокос», амолодёжь неправильно себя ведёт) могу сказать, что несколько огрублённо современные Россия иКитай придерживаются идеологии этатизма. Поначалу незаметная, новесьма существенная разница российской икитайской концепций заключается втом, что вПекине исходят изпринципа: «Что хорошо длягосударства – хорошо идля гражданина». Москва же предпочитает считать, что «государству хорошо то, что хорошо длябольшинства его граждан».

С моей точки зрения вроссийской политической концепции больше естественности, азначит больше гибкости иадаптивности. Она должна эффективнее вписываться вменяющиеся обстоятельства. Китайской системе проще концентрировать избыточные ресурсы наважном направлении, ноона менее манёвренна ив ней затруднено прохождение обратного сигнала.

Тем неменее насегодня обе системы достаточно эффективны, что показывает их успешная борьба спытавшимся удержать гегемонию Западом. Сегодняшнее вынужденное противостояние Китая иРоссии США иориентирующимся наВашингтон остаткам западной системы неявляется борьбой противоположностей вчистом виде. Актуальный Запад – уходящая натура, неспособный сохранить свою систему, даже если сним никто небудет бороться. Поэтому борьбу провоцирует сам Запад, втщетных попытках обрести вэтой борьбе утраченную стабильность.

Попытки эти тщетны потому, что своего классического антипода – СССР исозданную им мировую систему социализма Запад утратил, асовременные Китай иРоссия вышли уже нановый уровень общественных отношений. США иЗапад вдиалектическом плане находятся вотношении Москвы иПекина втом же положении, вкотором находилисьХуссейнилиКаддафивотношении США. Они могут сопротивляться, ноне могут победить, какне могли инки иацтеки победить испанских конкистадоров, асиу выстоять перед расширявшимися США.

Но возникает вопрос: что же будут делать Россия иКитай, когда Запад окончательно сдуется ине сможет служить даже эрзац противоположностью, скоторой можно бороться, чтобы тебя непоглотила энтропия? Здесь возможны варианты.

  • Во-первых, Россия делает всё, чтобы часть Запада (германская Европа) сохранилась в качестве серьёзной самостоятельной экономической силы.

Если бы это получилось, то на новом (глобальном) витке возродилась бы теория европейского равновесия. Антагонистичные культуры Европы и Китая жёстко конкурировали бы, оставаясь при этом в рамках одной экономической системы, а Россия играла бы роль балансира, обеспечивая равенство сил (в рамках европейского равновесия эту роль играла Англия). Впрочем, Европа, продолжающая двигаться в рамках парадигмы коллективного Запада, делает всё, чтобы разделить печальную судьбу США и не стать частью системы глобального равновесия.

  • Во-вторых, если существенную часть западной системы сохранить и адаптировать к новым потребностям не удастся, мы уже упоминали о незаметном, но существенном отличии двух систем.

В китайской традиционно первично государство, опекающее общество, в российской первично общество, создающее государство. Это системное противоречие создаёт условия для мирной, но от этого не менее принципиальной конкуренции двух систем, с целью выяснения какая из них на длительном (от 200 лет) промежутке окажется более эффективной.

Этот вариант «единства и борьбы» сложнее в управлении, чем рассмотренный в первом пункте. Он требует более тонкой настройки. Но, при условии квалифицированного управления может дать наилучший результат, поскольку предполагает конкуренцию без конфронтации.

  • В-третьих, есть худший, но традиционный, вариант развития событий. Ничто не вечно под луной и, с ликвидацией Запада, как политического противовеса, противоречия, которые всегда существуют между любыми государствами, могут выйти в российско-китайских отношениях на первый план и привести к реальной конфронтации, возможно значительно более острой, чем та, которая у обеих стран была с Западом.

Последний вариант наиболее нежелателен, поскольку ресурсы, затрачиваемые на конфронтацию тормозят развитие, в то время, как те, что затрачиваются на конкуренцию развитие подстёгивают.

Впрочем никогда нельзя изначально просчитать все возможные варианты. В любой момент глобальная ситуация, постоянно находящаяся под давлением миллионов воль и сотен тысяч субъективных решений может драматически измениться и то, что сегодня нам кажется невозможным, завтра станет вероятным, а послезавтра неизбежным.

Но случайность неможет отменить тенденцию. На случайность реагируют, тенденцию учитывают врасчётах, которые, всвою очередь, влияют навероятность возникновения новых случайностей.

В любом случае, никогда нельзя забывать отом, что движение, обеспечиваемое борьбой политических противоположностей – всё, что энтропия гибельна. Следовательно всегда надоиметь прозапас спарринг партнёра, наслучай выхода текущего изстроя.
Подробнее на https://aurora.network/articles/10-vlast-i-obshhestvo/93935-novyy-mir-i-politicheskaja-dialektika

Источник
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии

Вход


Solve : *
30 ⁄ 15 =


Зарегистрироваться на этом сайте

Solve : *
30 ⁄ 3 =

^